Отношения Испании с Казахстаном: так далеко друг от друга, но такие дружеские

Posted on

К сожалению этот пост / эта страница недоступна на русском языке

Spain’s main foreign policy priorities —namely North Africa, the EU and Latin America— are far away from Central Asia. Nevertheless, the country does have a significant interest and presence in one of the five Central Asian countries: Kazakhstan.

Since the break-up of the Soviet Union and the independence of Kazakhstan in December 1991, the relations between Astana —now Nursultan— and Madrid have been outstanding. The two countries established diplomatic relations in early 1992 and have opened embassies in Madrid and Astana respectively. Kazakhstan hosts Spain’s only diplomatic mission in Central Asia. Tajikistan and Kyrgyzstan matters are managed by it as well, while Uzbekistan and Turkmenistan related issues are directed by the embassy of Spain in Moscow.

The good relations between the two countries have mainly been a result of the friendly relations of their former heads of state, King Juan Carlos I and Nursultan Nazarbayev. King Juan Carlos I boosted the relations between the two countries with a state visit to Kazakhstan in 2007 and his son, and current King of Spain, Felipe VI, followed this path with an official visit to Astana in 2017. Likewise, both former Spanish Prime Ministers Zapatero and Rajoy have visited the country and met with Nazarbayev in an official capacity. On the other hand, Nazarbayev paid official visits to Spain in at least two occasions, 2008 and 2013. Conversely, no Spanish head of state, nor prime ministers have visited any other Central Asian country in an official visit, albeit Felipe VI met with president of Uzbekistan, Shavkat Mirziyoyev, during the International Exposition in Astana in 2017 (Expo 2017).

The positive development in the bilateral relations between the two countries translated into the mutual support in different political and cultural initiatives. Spain, for instance, supported the Kazakh presidency of the OSCE in 2010 and the Expo 2017 Astana’s candidacy. In addition, numerous bilateral agreements have been signed between the two countries, emphasizing the establishment of a strategic partnership in 2009. This agreement covers cooperation in a wide range of topics, such as culture, defence, science, technology and trade.

The volumes of trade between Kazakhstan and Spain are also significant, particularly compared to the other four Central Asian states. The main reasons being, inter alia, the advanced economic situation and legal security of Kazakhstan. Kazakhstan exported goods worth 2 billion Euros to Spain in 2018, while its imports reached 120 million from Spain in the same year. This meaningful trade imbalance is primarily the result of the Spanish need for unrefined oil, which represents nearly 94 per cent of Kazakh exports to Spain. Spanish exports to Kazakhstan are, on the other hand, electronic devises sold by Talgo —the main Spanish manufacturer of trains—, Indra —a Spanish information technology and defence systems company—, and Airbus.

In total, sixty-six companies with Spanish capital are registered in Kazakhstan. They are not only businesses working in the energy, construction and infrastructure sectors, but also in the fashion and textile industries, which have notably grown in the last years. Although other European countries such as Italy and the Netherlands are still ahead in the ranking, Spain is one of the ten largest trading partners of Kazakhstan nowadays.

The transition of power from Nazarbayev to Tokayev in June 2019 is unlikely to impact the good relations between Spain and Kazakhstan. Both administrations seem to be committed to increase and deepen the relations between the two countries in the future. Recently, in March 2019, the Spanish authorities announced the opening of a Cervantes Institute, the Spanish state-agency responsible to promote studying and teaching Spanish around the world (the first one in Central Asia), while Kazakh authorities have already communicated its intention to intensify business relations between the two countries.

SEnECA blog contribution by Pol Vila Sarriá, project officer at the Trans European Policy Studies Association (TEPSA) in Brussels.

Три основные проблемы противодействия экстремизму и терроризму в Центральной Азии

Posted on

К сожалению этот пост / эта страница недоступна на русском языке

Terrorism-related issues are highly politicized and securitized in Kazakhstan and in Central Asia in general. Whereas it is necessary for the governments to maintain stability and national security, counter-terrorism efforts sometimes undermine the state’s credibility.

There are three main problems with counter-terrorism efforts in Central Asia. The first, and most significant, problem is the legal framework that regulates this sphere. Laws on terrorism are almost the same in all five countries and they all are filled with vague terminology. As a result, the governments use this vagueness to strengthen their monopoly on the use of force. Because the wording of the laws on countering extremism is vague, it allows the government to use the law on a case-by-case basis to punish opposition activists. In addition, the governments have created a narrative of fear by using these legal traps to strengthen the state’s monopoly on the use of force. As a result, the security services prosecute 'potential' ISIS sleeper cells or supporters, in particular in Kazakhstan and Kyrgyzstan. Despite all the efforts to fight online terrorism, the Central Asian governments have not managed to stop terrorists from using the internet to plan their activities. Rather, the governments’ approach to counter extremism has so far resulted in limitations and violations of civil liberties.

The second problem is that Central Asian countries prefer to cooperate on counterterrorism with non-regional actors, e.g. the United States, the EU, Russia, Turkey and others, or within the UN, OSCE, the Collective Security Treaty Organization, the Shanghai Cooperation Organization, rather than establish intra-regional dialogue to address this issue properly, especially with Afghanistan. 2018 field trip to Kabul and meetings with high-level officials reinforced the absence of cross border cooperation with the Afghan security forces on travel of terrorists, as Central Asians are not ready to collaborate daily with their Afghan counterparts.

Recent special operations focusing on bringing foreign terrorist fighters, including women and children from Syria back to the region in 2019 (Kazakhstan, Uzbekistan and Tajikistan) were the result of successful cooperation with big powers rather than a regional decision. A well-established dialogue on terrorism and extremism issues should be established, as it will result in a better approach towards information sharing, borders and profiling. Additionally, this will help address the threats that might arise from the Afghan terrorist groups.

The third problem has to do with the governments’ (non)communication about terrorist threats. Whereas the level of terrorism threat is relatively low, regional governments do not communicate with the public in case of an actual threat of a terrorist attack, forgetting the main audience and leaving it behind when an incident occurs. As a result, it is extremely difficult to counter terrorism in non-democratic societies, where everyday communication between the government agencies and the public is minimal. The lack of trust between both sides poses a great challenge for improving these relations. The absence of alternative and/or independent media makes this task even more difficult.

Strengthening the legitimate use of force to ensure domestic security is necessary, yet the Central Asian governments’ current approach demonstrates a major imbalance in the citizens’ civil liberties and security. In Central Asia, where political rights and civil liberties, in particular freedom of (online) expression, freedom of speech, freedom of assembly and freedom of religion, have been significantly limited for the sake of stability, social media has also been manipulated by the governments. People across the region are now being arrested for posting, sharing or ‘liking’ politically, nationally or religiously “incorrect” or sensitive content on social media on the pretext of countering extremism. Citizens’ unawareness and lack of knowledge when it comes to behavior during terrorist attack and what extremism is and what is not are also of great importance. Along with the missing communication on potential threats, it is also necessary to educate people, communicate with them and inform them in a timely manner which actions are appropriate, and which are not.

These and other relevant issues should be further explored during the implementation phase of the new EU Strategy on Central Asia, which outlines ad hoc measures on countering violent extremism challenges in Central Asia in order to create resilient societies across borders.

SEnECA blog contribution by Anna Gussarova, Director of the Central Asia Institute for Strategic Studies (CAISS) in Almaty, Kazakhstan

Отношения ЕС и Центральной Азией: новые возможности для более крепкого партнерства?*

Posted on

К сожалению этот пост / эта страница недоступна на русском языке

In June 2019, the European Council adopted the new EU strategy for Central Asia “The EU and Central Asia: New Opportunities for a Stronger Partnership”. The High Representative for Foreign Affairs and Security Policy and Vice-President of the European Commission, Federica Mogherini, has presented the new strategy to the Central Asian partners at the occasion of the 15th EU-Central Asia Foreign Ministers’ meeting in Bishkek, Kyrgyzstan, on 7th July 2019. In light of these new developments, Susann Heinecke (SEnECA’s consortium member and senior researcher at the Centre international de formation européenne) has conducted an interview with the EU Special Representative for Central Asia, Ambassador Peter Burian, to receive his assessment of the new EU Central Asia strategy and its implementation.

Which significance does Central Asia have for Europe? Are there external factors that shape that significance?

PB: I think we have started fully appreciate the significance of the region only recently when many important processes began, including a more active approach of players such as China and its Belt and Road initiative. We have been engaged in the region since the Central Asian states gained their independence, supporting their state-building, institution-building, and supporting their strategies for sustainable development. We wanted to strengthen the resilience of the region so that the countries could address their own problems and challenges. These, in the end, might also have consequences for our own security and stability.

The region is also of significant importance for Europe in terms of security of neighbouring Afghanistan that is a security threat for the region, but also for us including threats like violent extremism, migration and other related issues. From this point of view, Central Asia is even a closer neighbour of the EU than it seems, and in case of any major security crisis in the region, the EU will be one of the first to face the consequences. Last but not least, we look to the region as a young and growing market with potential for transport, for business, for trade, and also connectivity.

Let us come to the new EU Central Asia strategy. Why was there a necessity to update the previous strategy? What were its main deficits or shortcomings?

PB: First of all, the previous strategy was developed in 2007, and since then, many changes have occurred in the region, including geopolitical shifts. Moreover, Central Asian countries have progressed with nation-building, have strengthened their identity, and so on. So, we felt the necessity to reflect these new developments in our new strategy, a better focused strategy. We wanted to highlight the specific role of the EU as a supporter for modernization and transformation in individual countries. Further, the EU wants to play a role in promoting regional cooperation as a factor of stability and, possibly, as the only way for addressing issues and challenges like security or the impact of climate change and connectivity in an efficient manner.

Moreover, our partnership with Central Asia has matured and progressed since 2007, and has developed into a true partnership where we not only appreciate the willingness of our partners to learn from our experiences and best practices in transformation processes, but also see how they are more and more prepared to work with us in addressing existing global and regional challenges. In particular, they work with us in helping Afghanistan to stabilise and find a solution to its protracted conflict. Hence, I believe that we are moving with our partnership to a qualitatively new level where we benefit from each other’s knowledge, experience, and contribution to addressing problems together rather than individually.

What are the next steps for implementing the new strategy?

PB: The first step was taken in Bishkek last weekend, where the 15th EU-Central Asia ministerial meeting was held. We presented the strategy and immediately started the discussion how to implement it. We heard very positive comments from our partners, and they were already coming with concrete ideas. In the area of security, we agreed on the expansion of our programmes BOMCA and CADAP. We are also looking to new areas such as education, which was viewed as a core priority. Our partners highlighted the importance of education for their transformation and reform processes in terms of capacity building. And, last but not least, a focus on economic cooperation and promoting the potential and opportunities for trade and business cooperation between the region and the European Union was very much in the focus of our discussion in Bishkek. The Kyrgyz side came with an idea to organise a first EU-Central Asia economic forum for identifying opportunities, but also for discussing the conditions, which need to be created such as the strengthening of the rule of law and good governance as well as the fight against corruption. We probably have promoted them in an abstract manner so far, but now, with this very practical focus, I believe that our partners better understand our approach and its practical significance for attracting businesses.

* This is a shortened version of an interview conducted with Ambassador Peter Burian in Brussels on 11th July 2019 . The complete interview can be found here.

Конкуренция между Россией и Китаем за сердца в Центральной Азии

Posted on

К сожалению этот пост / эта страница недоступна на русском языке

The Shanghai Cooperation Organisation (SCO), a political and security alliance bringing together numerous Central Asian countries, as well as Russia and China, held its most recent summit in Bishkek on 14 June 2019. While this is an opportunity for Kyrgyzstan to play host, the meeting has also brought discussions of Russia and China’s influence in Central Asia back to the fore.

Russia and China have often competing, but occasionally overlapping political, economic and security interests in countries across the world. These interests can converge in places, such as the Arctic, or diverge, as in their growing competition on the arms market, and as they compete for global recognition as powerful political players. Central Asia is often overlooked as a theatre in which Russian and Chinese interests come together, and where the five republics are caught between the influences of these two large powers. The way in which the republics are able to balance these alliances will have a profound impact on the region in the coming years. But there are already early signs of discord.

Russia’s approach to Central Asia draws on its longstanding political alliances with all five republics, establishing itself as the main hard security provider in the region. Russia has set up military bases in three of the five republics, and trains and supplies weapons to many of their armed forces. While Central Asia does present an economic opportunity for Russia as an export market, Russia also uses its extensive investments in Central Asia’s infrastructure and business environment as an additional lever of political influence.

China’s influence in Central Asia is chiefly economic, with the goal of promoting its political hegemony. China is focused on using Central Asia’s territory as part of its Belt and Road Initiative (BRI) to promote trade ties, and investing in Central Asia’s railway infrastructure. China relies on its economic links and the prospect of job creation as a way of promoting influence in Central Asia although China does have security interests in the region. Instability in Afghanistan and the spread of Islamist extremism are a joint security concern for China and Russia.

Between a rock and a hard place  

Thanks to its Soviet legacy, Russia’s political and security reach is relatively well-established in Central Asia, but not without tension. Kazakhstan criticised Russia’s 2014 annexation of Crimea, and has resisted Russia’s attempts to promote the benefits of the annexation in the media. But the recent handover of power in Kazakhstan - in which President Nursultan Nazarbayev stepped down - was widely thought to be organised with Moscow’s approval. There was much speculation at the time that Putin was closely observing the handover as a model for his own transition when his presidency ends in 2024. This is unlikely given the different political environments in Russia and Kazakhstan – while former president Nazabayev’s daughter Dariga is a highly visible part of the political system, Putin’s family life is extremely private and never publicly discussed.It has been reported that Nazarbayev had called Putin a few hours before his departure, and appeared to have discussed the transition with Moscow, indicating their close links on major issues.

This push-and-pull relationship is also playing out with China as its growing influence has begun to rankle locals in Central Asia. As Bishkek hosts the SCO summit, Kyrgyz President Sooronbay Jeenbekov will be keen to deepen trade ties with China, and to encourage investments in Kyrgyzstan’s infrastructure. Although ties between China and Kyrgyzstan may be progressing at an official level, locals have become increasingly dissatisfied with the country’s move towards China, and have protested in response. In January 2019, hundreds of demonstrators in Bishkek protested against illegal Chinese migrants, the government’s granting of citizenship to Chinese people married to Kyrgyz nationals, and against the persecution of Kyrgyz people in ‘re-education’ camps in China. Evidently, high-level diplomatic negotiations do not always translate into fruitful partnerships.

There may be similar scope for tensions with China in Uzbekistan. Since the change of administration in Uzbekistan in 2017, China has sought to promote bilateral ties, entering into several major gas deals, including the Central Asia-China gas pipeline, as well as constructing new railway tunnels. But on the ground, Uzbeks responding to local surveys maintain that Chinese investment has not had a tangibly positive impact. China will also face competition in Uzbekistan - since President Islam Karimov’s death in 2017, Russia sent large trade delegations to the country, most notably in October 2018, as an indication of its intent to improve deeper economic relations.

The tussle between China and Russia over Turkmenistan’s gas market is well-documented, and a serious cause of tension. Russia has looked to Turkmenistan in recent years to help strengthen its border with Afghanistan - although this has not been always positively received by the Turkmen -, and is renewing joint military training with Uzbek and Turkmen forces. Russia’s gas giant conglomerate Gazprom at the end of 2018 began to discuss the resumption of deliveries of Turkmenistan’s gas in 2019, which is highly likely to drive up frictions with China. While Turkmenistan’s political environment does not allow large protest movements to foster, Turkmenistan may become the locus of renewed business competition between Russia and China.

Countries such as Belarus – also looking to China for investment – have encountered similar pushback against China from locals. Residents there complain that investors employ Chinese labourers for large projects, without stimulating the local economy. Should China use these same business practices in Central Asia, this could stimulate the already nascent unrest. To take advantage of Chinese and Russian interest in their economies, Central Asia’s political leaders will be obliged to traverse a careful line, to ensure that Chinese presence does not spill over into regional instability.

SEnECA blog contribution by Emily Ferris, Research Fellow at the International Security Studies department of the Royal United Services Institute (RUSI) in London

В поисках точек соприкосновения – европейское и китайское взаимодействие в Центральной Азии

Posted on

Китайская инициатива Пояса и Пути (ИПП) часто воспринимается как соперничающая по отношению к позиции Евросоюза (ЕС) в сфере сообщения. Это связано с тем, что китайский подход к инфраструктурному кредитованию и присутствию в других странах не сопряжен с составляющей политических ценностей в понимании Евросоюза. Неэффективно управляемые и непрозрачные проекты могут получить поддержку, если они вписываются в нарративы ИПП. Мотивы китайского инфраструктурного кредитования зачастую критикуются как попытки увеличить влияние в сферах политики и безопасности, особенно в соседней Центральной Азии, а для таких мотивов хорошее управление не является требованием.

Тем не менее, помимо логики политики и безопасности, возможно выявить одну из составляющих Пояса и Пути которая попадает под риск в случае плохого управления – это логика инвестиций. И пока инвестиционная логика прямым образом не противоречит китайским «национальным интересам», Китай не будет заинтересован подрывать присутствие субъектов, которые способствуют более положительной инвестиционной среде. Это возможность для ЕС активно взаимодействовать и влиять на китайскую деятельность в Центральной Азии.

Чтобы воспользоваться этой возможностью, ЕС необходимо подчеркивать, что хорошее управление в Центральной Азии является ключевым для Китая, так как оно повышает возможность успешной отдачи от инвестиций. Согласно Д. Доллару (2019), Центральный Банк КНР «выделил $ 50 миллионов Международному Валютному Фонду в качестве гранта для обучения чиновников стран Пояса и Пути анализу приемлемости уровня задолженности.» Это означает, что, когда речь идет об управлении предоставления кредитов, Китай готов учиться у Запада, потому что в будущем списывание долгов или получение активов со слишком низкой ликвидностью будет плохо выглядеть для правительства Китая на национальном уровне. Следовательно, Китай не склонен препятствовать инвестициям ЕС в продвижение хорошего управления в странах Центральной Азии. Конечно, следует признать, что этот аргумент автоматически не обозначает интерес Китая в борьбе против коррупции в регионе, так как коррупция на некотором уровне хоть и неполезна для общества, но не обязательно ставит под угрозу сохранность инвестиций.

Существует хорошая возможность для ЕС добиться более эффективного и качественного управления в Центральной Азии, убеждая Китай, что европейский опыт в области организационного строительства приносит выгоду не только обществам стран Центральной Азии, но также обеспечивает более высокую рентабельность долгосрочных инвестиций Китая и, в конечном счете, способствует улучшению Евразийского сообщения. ЕС должен предоставлять свой опыт посредством внедрения уже существующих программ, например, Инструмента Регионального Сотрудничества (RCI), которые способствуют верховенству права и хорошему управлению в странах Центральной Азии. Эти программы могут быть расширены для включения всех секторов проектов ИПП, начиная от юридической поддержки в процессе переговоров о заключении договоров, до оценки затрат и институционального надзора. Чтобы избежать острых реакций со стороны Китая, в процесс могут быть включены те государства-члены ЕС, которые участвуют в ИПП. Так как в Кыргызстане и Таджикистане проявляется обеспокоенность по поводу растущей внешней задолженности Китаю, вполне вероятно, что государства Центральной Азии будут согласны принять экспертизу ЕС в этих областях.

Однако, есть один вызов. Обеспечение безопасности китайской западной границы часто упоминается в качестве еще одной важной мотивацией Китая для вовлечения Центральной Азии в ИПП. Это демонстрируют, среди прочего, китайские военные учения в Кыргызстане и сообщения о китайских военных объектах в Таджикистане. Если логика безопасности станет ведущей причиной для китайского присутствия в Центральной Азии, отдача от инвестиций в проекты ИПП отодвинется на второе место, и необходимость хорошего управления понизиться.

В заключении можно сказать, что ведущим мотивом вовлеченности ЕС в Центральной Азии является усиление Евразийского сообщения и построение связей с регионом которому в прошлом не уделялось достаточно внимания, а также необходимость создания более удобной среды для европейских инвесторов и улучшенных условий для товарного транзита. Мотивация вовлечения Китая, в свою очередь, более связанна со стратегической логикой, сотрудничеством в сфере безопасности и защитой инвестиций. Тем не менее, точки соприкосновения могут быть найдены между ЕС и Китаем в способствовании хорошему управлению и финансовой ответственности. Китай поддержит вовлечение ЕС в Центральной Азии, так как это способ гарантировать беспрепятственную работу ИПП. ЕС, в свою очередь, может выиграть от китайского участия в построении инфраструктуры в Центральной Азии, потому что, при условии надлежащего распоряжения, ИПП может способствовать Евразийскому сообщению. Именно сейчас, когда участвующие страны начинают осознавать риски, сопряженные с ИПП, настало время для проактивного ЕС.

Автор блога SEnECA – доктор политических наук Уна Александра Берзиня-Черенкова, руководитель Программы Нового Шелкового Пути Латвийского Института Внешней Политики.

Узбекистан — Германия: многоплановое сотрудничество

Posted on

Официальный визит президента Узбекистана Шавката Мирзиёева в январе 2019 года в Германию можно считать ключевым внешнеполитическим событием этого года с точки зрения укрепления многоплановых отношений Узбекистана на международной арене. Прошедшие в Берлине переговоры являются важным шагом по направлению к Европе для дипломатии Узбекистана.

Германия — один из главных торгово-экономических партнёров Узбекистана в Европе. В конце 2018 года торговый оборот между странами достиг 772 млн. долларов, увеличившись на 24,5 процента по сравнению с 2017 годом. Помимо этого Германия — это одна из стран, оказывающих Узбекистану существенную поддержку. При финансовой и технической поддержке правительства Германии Узбекистан осуществил ряд важных проектов на общую сумму 320 млн. евро. Конструктивное сотрудничество между Узбекистаном и Германией как на глобальном, так и на региональном уровнях осуществляется в том числе и в многостороннем формате в рамках ООН, ОБСЕ и Европейского союза. Ташкент и Берлин занимают частично или полностью совпадающие позиции по многим вопросам, включая борьбу с терроризмом, организованной преступностью, незаконным оборотом наркотиков и т. д., что способствует плодотворному взаимодействию двух стран на международной арене.

Называя Центральную Азию регионом «стратегической важности», Берлин неизменно подчёркивает значение этого направления внешней политики на национальном и европейском уровнях. Германия традиционно позиционирует себя как европейскую страну, занимающую лидирующее положение в Центральной Азии и сумевшую установить тесные партнёрские отношения со всеми странами региона. Германия стала первой страной Евросоюза, открывшей дипломатические миссии во всех столицах стран Центральной Азии, а также главным инициатором стратегии ЕС по Центральной Азии. В настоящее время дипломаты Германии активно участвуют в процессе подготовки обновлённой версии данного документа, принятие которого запланировано на 2019 год.

Интерес к Узбекистану в Германии резко возрос благодаря масштабным реформам президента Шавката Мирзиёева по либерализации и демократизации государства. По словам представителя министерства экономики и энергетики Германии Экхарда Франца, ещё два года назад «было абсолютно невозможно представить себе восстановление двусторонних экономических отношений, в том виде, как они существуют на сегодняшний день». В своем выступлении на международном узбекско-германском круглом столе, состоявшемся в сентябре 2018 года в Ташкенте, государственный министр Внешнеполитического ведомства ФРГ Нильс Аннен заявил, что «Германия полностью поддерживает достижения Ташкента в деле открытия границ и включения в региональное сотрудничество Афганистана».

Дальнейшее углубление и расширение многоплановых отношений с одним из ведущих государств Европы как на билатеральном, так и на мультилатеральном уровнях, внесёт важный вклад в устойчивое развитие не только Узбекистана, но и всего центральноазиатского региона. Развитие всесторонних политических, торгово-экономических, культурных и гуманитарных отношений с одной из крупнейших индустриальных и технологически развитых экономик не только в Европе, но и во всём мире, позволит Узбекистану существенно увеличить свой потенциал в период динамичного проведения реформ и модернизации страны. Приток высококачественных инвестиций и передовых технологий из Германии обеспечит рост промышленного сектора узбекской экономики и поможет увеличить экспорт конкурентоспособной продукции на соседние рынки Южной и Восточной Азии. Стратегический уровень узбекско-германских отношений станет одним из ключевых факторов обеспечения безопасности и развития Центральной Азии.

Автор статьи для блога SEnECA: Улугбек Норматов, Институт стратегических и межрегиональных исследований при президенте республики Узбекистан

Индийский «ход конем» в Центральную Азию

Posted on

Более 2150 лет тому назад, когда «отец-основатель» Великого шелкового пути, посланник китайского императора Чжан Цянь, достиг конечную точку своего путешествия в северной Бактрии (совр. Южный Таджикистан), он по своему удивлению узнал наличия в местном рынке бамбука и других товаров, попавших сюда из Китая через Индию. Это открытие знаменитого китайского путешественника свидетельствует о том, что древняя Индия имела торговую дорогу не только с южным Китаем, но и с Бактрией, самой крупной областью в древней Трансоксиане (тадж. Вароруд). Другими словами открытию Великого шелкового пути предшествовала древняя торговая дорога «из Бактрии в Индию» .

В настоящее время, когда все сверхдержавы мира инициируют крупные проекты по возрождению Великого шёлкового пути: китайский мегапроект «Инициатива, Пояс, Путь»,  американский проект «новый шелковый путь», Индия, родина шахмат, также начинает собственную серьезную игру по налаживанию торгового пути во внутреннюю Азию. Из-за жесткой конкуренции с Пакистаном, в прямом направлении в Центральную Азию через Афганистан, Индия не может прямо войти в регион, и вынуждена выбрать «ход конем».

Логика «ход коня» Индии предполагает прямая морская связь между портом Мумбаи и иранского порта Чобахар и оттуда железной дорогой (которая ускоренно строится) перебрасывать свои товары в Афганистан и республики Центральной Азии и далее в Россию и Европу, обойдя с моря Пакистан.

У индийского броска во внутреннюю Азию имеется не только торгово - экономический составляющий, но он охватывает и гуманитарно -миротворческий аспект:

1)      Миротворческий фактор. Первая встреча глав МИД Индии и пять стран Центральной Азии по приглашению афганского министра иностранных дел в «столице» Центральной Азии» - в городе Самарканде, в формате «5+1+1» (12 января 2019 г.), где обсуждались не только создания транс афганских транзитных перевозок, но и внутри афганского урегулирования, привела к активизации различных площадок для решения данного застарелого конфликта в регионе.

Общеизвестно, что ни советская и ни натовская попытка умиротворения Афганистана до сегодняшнего дня не дали своего результата и эта многострадальная страна остается до сих пор нестабильной, которая вызывает озабоченность у её непосредственных соседей. Отрадно, что Индия и Узбекистан в начале текущего года стали объединят свои усилия для интенсификации переговорного процесса по афганскому урегулированию. На наш взгляд, вышеуказанная Самаркандская министерская встреча индийского министра г-жи Сварадж Сушма с ее центрально-азиатскими коллегами, выступила катализатором активизации переговоров в Дохе и в Москве.

Два фактора: постепенный вывод американских войск из Афганистана и вступление Ирана в ШОС в ближайшей перспективе приведет к успеху индийского посредничества. У Дели, имеющий не только добрососедские отношения к Афганистану, но и колоссальный опыт ненасильственного действия для решения конфликтов и кризисов, имеет больше шансов активизации своей роли в миротворческий процесс. Сорокалетняя война в Афганистане при активном военном вмешательстве сверхдержав мира полностью исчерпал силовой (насильственный) фактор урегулирования данного конфликта, показав свою полную неэффективность и пагубность.

Совместное индийско-центрально-азиатское усилие по достижения мира и общественного согласия в Афганистане, вооружившее принципом невмешательства во внутренние дела суверенного государства, в настоящее время отвечает не только чаяниям и надеждам афганского народа, но и духу времени - востребованности гуманизма и сострадания (принцип «панча шила»).

Урегулирование внутриафганского кризиса также будет способствовать снижению активности международного терроризма и религиозного экстремизма в регионе, так как консенсус между всеми военно-политическими силами Афганистана о мире и общественной стабильности, соответственно сужает их ареал действия. Жесткое ограничение финансовых ресурсов и вооружений этим группировкам из-за границы со временем приведет к их маргинализации и оттока из региона.

2)      Вовлечение Ирана в регион. Индия, входя в Центральную Азию через Иран, может активно вовлекать эту страну в торгово-экономические связи региона и всей внутренней Азии. Вовлеченность Ирана в центрально - азиатские процессы, на наш взгляд, в свою очередь, ускорит его вхождению в ШОС. Вступление Ирана в ШОС (при выводе американской (натовской) армии из Афганистана) создает относительно «мирное окружение» вокруг Афганистана. Дальнейшее урегулирование афганского конфликта будет зависеть от этой авторитетной организации.

3)      Индийский опыт в построения демократического государства для Центральной Азии.    Индия является самой демократической страной в составе ШОС. До вхождения Индии в ШОС данная межрегиональная организация в мире, в основном, воспринималась как «клуб автократий», что снижало ее имидж во глобальном масштабе. Вхождение Индии в ШОС среди прочего несколько укрепил бы его авторитет среди демократических странах мира. Индийский опыт перехода от традиционного недемократического общества к современным демократическим и гражданским ценностям, также может быть востребован в постсоветской Центральной Азии, выделяющейся как «крупный оазис автократии».

4)      Индия как перспективная модель «цифровой экономики». Успехи Индии в создании передовой модели цифровой экономики также может выступить образцом для изучения и постепенного внедрения данного опыта в странах Центральной Азии, стремящихся реализовать различные национальные программы, стратегии и проекты по модернизации национальных экономик. Когда многие ведущие страны, члены ШОС, предпринимают установления тотального контроля посредством IT-технологий над повседневной жизни своих граждан, тем самым перенеся авторитарные методы в виртуальный мир, индийский опыт демократического подхода в этом направлении также найдет признание и уважение.

5)      Создание оптимального геостратегического квартета. Постепенное мирное (экономическое) вхождение Индии в постсоветскую Центральную Азию также приведет к смягчению жесткой конкуренции в стратегическом треугольнике «Россия-Китай-США», и его превращения в стабильный квартет «Россия-Китай-Индия-США».  Жесткая конкуренция между сверхдержавами этого стратегического треугольника, когда они открыто выступают против друг друга,  порой используя механизмы и методы гибридной войны, то есть большая вероятность вовлечения нашего региона в один из театров данного вида современной жесткой конкурентной борьбы.

Индия, родина шахмат,  начинает собственную игру с «ход конем», и приводит к кардинальному изменению стратегической конфигурации в Центральной Азии.

Более 2000 лет назад, когда в мире было много беспорядков, была рождена в Индии миролюбивая религия-буддизм, которая через Центральной Азии распространилась по всему миру. Теперь в наше время, когда наблюдается много насилия,  возможно, необходим  второй  выход в мировую арену Индии, но на этот раз с высоким «духом Ганди»- «духом ненасилия».

Вклад в блог SEnECA: д-р Абдугани Мамадазимов, CSR Зеркало

«Маргиана» — путешествие в доисторический Туркменистан

Posted on

«Сначала и я не знала, где находится Туркменистан, и мне пришлось искать его на карте». Реакция Герлинды Кёльбль на запрос о фотосъёмке раскопок в Гонур-Депе весьма показательна. Ровно как в советские времена Туркменистан был известен в качестве хрестоматийного воплощения периферии, так и по сей день он является наименее известной и самой загадочной из пяти независимых стран Центральной Азии. Нередко можно встретить людей, посетивших Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан или Узбекистан, но вы редко встретите того, кто путешествовал по Туркменистану. Будучи любительницей приключений, известная фотограф из Германии немедленно согласилась задокументировать археологические раскопки и находки в городе Гонур-Депе («Серый холм») в историческом ландшафте Маргианы на востоке Туркменистана.

Не только интерес к доисторическим культурам, но также любопытство и жажда приключений стали вероятными причинами успеха выставки «Маргиана. Королевство бронзового века в Туркменистане». Это первая выставка, состоявшаяся в западноевропейской стране, темой которой стал «Бактрийско-Маргианский археологический комплекс» (БМАК), названный так по имени древней культуры. Также часто используется термин «цивилизация Окса», однако у него всё же более широкое значение, учитывая временной период и географический охват (Teufer 2018: 80-81). На выставке представлены доисторические артефакты, а также фотографии объектов, мест археологических раскопок и современного Туркменистана, сделанные г-жой Кёльбль. Выставка проходит в музее Рейсс-Энгельхорн в Мангейме до 16 июня 2019 года и знакомит своих посетителей с малоизвестной и политически изолированной страной.

Говорят, что когда в 2004 году идея провести такую выставку впервые была представлена правительству Туркменистана, а затем и президенту Сапармурату Ниязову, то он её полностью одобрил.  Однако после его смерти в 2006 году, преемник Ниязова Гурбангулы Бердымухамедов занялся консолидацией власти и установлением культа личности, поэтому проект продвигался с трудом.  Также туркменская сторона опасалась, что экспонаты будут повреждены или даже похищены во время выставки в Германии, или же, что немцы могут присвоить оригиналы артефактов и вернуть в Туркменистан только копии. В конце концов Бердымухамедов согласился с тем, что экспозиция туркменских культурно-исторических ценностей, оставшихся от высокоразвитой культуры, — это хорошая идея, и выставка может поднять престиж страны за рубежом, а также способствовать культурному обмену.

Археологические раскопки в Гонур-Депе начались более 40 лет назад — после того, как это древнее поселение в 1972 году было обнаружено Виктором Ивановичем Сарианиди (Wemhoff/Nawroth/Weiss/Wieczorek 2018a: 12). В Гонур-Депе, занимавшем территорию как минимум в 28 га, располагались дворец, фортификационные сооружения, ирригационные системы и кладбища с богато украшенными надгробиями. Объекты, найденные в городе, являются свидетельствами выдающегося мастерства БМАК и его торговых отношений с дальними странами (Luneau 2018), сообщение с которыми проходило по маршруту, впоследствии ставшему известным как Шёлковый путь. Как показали результаты анализа костей скелетов, данный регион, по всей видимости, долгое время был плавильным котлом с развитой миграцией. Результаты анализа продемонстрировали значительную гетерогенность жителей Гонур-Депе в том, что касается характерных черт их физической антропологии (Dubova 2018: 112). Однако, так как БМАК не представлял интереса для советских археологов, знания об этом комплексе до сих пор весьма скудны. Например, по сей день так и неясно, как настолько высокоразвитая культура — намного более продвинутая, чем общества в Европе на тот момент — появилась и достигла своего расцвета в Гонур-Депе с 2800 по 2800/1500 до н.э. и каким образом она затем исчезла с лица земли.

То немногое, что нам известно о доисторическом обществе, нашло своё отражение в выставке «Маргиана», которая в данный момент проходит в Германии. Разнообразие технологически продвинутых предметов быта и изящных предметов искусства, представленное на выставке, свидетельствует о выдающемся уровне мастерства. Тем не менее выставка столкнулась с определёнными сложностями, — а именно с невозможностью поместить собранные экспонаты в более широкий контекст. До сих пор неясно назначение некоторых находок (Wemhoff/Nawroth/Weiss/Wieczorek 2018b: 12), что превращает их в предметы, чьей безвременной красотой можно восхищаться, но осмыслить которую не представляется возможным. Несмотря на некоторые догадки, выставке не хватает более широкого контекста для понимания того, как сосуществовали люди в Гонур-Депе. Демонстрируя различные категории находок, выставка освещает отдельные аспекты их жизни. Однако выставке не удается соединить данные аспекты таким образом, чтобы восприятие БМАК стало более связным.

Разумеется, подобная критика, высказываемая со стороны представителей общественных наук, несколько несправедлива, — ведь куратор не несёт ответственности за то, что для проведения выставки, которая смогла бы представить более широкое понимание культуры бронзового века, поместив экспонаты в более широкий контекст, понадобилось бы ещё несколько десятилетий исследований БМАК.  Следует, однако, отметить, что правительство Туркмении заинтересовано в поддержке исследований. Интерес к БМАК перестал быть лишь косвенным, как это было во времена советской археологии. Сегодня он занимает центральное место на (государственной) повестке дня в исторических исследованиях Туркменистана. Уникальная работа по планированию выставки «Маргиана», длившаяся несколько десятилетий, стала своеобразной тренировкой, направленной на укрепление взаимного доверия с властями Туркменистана, благодаря которому в будущем, как нам хочется надеяться, смогут появиться совместные предприятия в сфере культуры.

Так как находки уже сами по себе являются центральным элементом и сильным звеном выставки «Маргиана», то выбор Герлинды Кёльбль на роль того, кто запечатлел бы их как для выставки, так и каталога, оказался прекрасным решением. Фотографии места раскопок и их окрестностей, сделанные Герлиндой, представляют собой настоящие произведения фотоискусства.  Но кроме этого она продемонстрировала мастерство высокого класса при съёмке и самих объектов: в особенности это касается статуэток, которые на её снимках кажутся ожившими. Прежде всего она — фотограф-портретист, о чём свидетельствует её культовая работа «Следы власти» (Koelble 2010). Крупные планы некоторых предметов раскрывают высокое мастерство художников бронзового века таким образом, что в противном случае оно могло бы остаться для посетителей выставочных залов незамеченным.

«Маргиана» — это не просто выставка, открывающая новые горизонты и объединяющая археологические находки с современной фотографией. Она сближает изолированный Туркменистан с Германией и Европой — а это задача, которую продолжит выполнять предстоящая фотовыставка проекта SEnECA, посвященная Центральной Азии. Выставка пройдет 4 и 5 апреля 2019 года в центре изобразительных искусств «Bozar» в Брюсселе.

Авторы статьи для блога SEnECA: Юлиан Плоттка и Ивонне Браун, ИЕП

Советское наследие в Центральной Азии

Posted on

Широкой европейской общественностью пятёрка центральноазиатских стран — Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан — воспринимаются как постсоветские государства, до сих пор испытывающие большие трудности в связи с переходной экономической и политической ситуацией, — как и большинство стран бывшего социалистического содружества.

Помимо культурного и исторического аспектов на сегодняшний день общее советское прошлое — это, бесспорно, один из основополагающих элементов Центральной Азии как региона. Однако, создаётся ощущение, что данная черта приписывается странам Центральной Азии другими государствами, а не ими самими. Но что означает наследие советского прошлого для пяти рассматриваемых стран? Как жители Центральной Азии воспринимали то время, когда их страны входили в состав СССР, и как эта эпоха воспринимается сейчас? Является ли советское прошлое в наши дни препятствием для развития или же плодородной почвой — например, в сфере региональной интеграции? Эти вопросы интересуют меня не только как «гражданина постсоветского пространства», но и как исследователя в свете «нового регионализма» в Центральной Азии.

Не секрет, что для стран Центральной Азии советское правление главным образом означало коммунистическое правление под эгидой Москвы, а также центральную плановую экономику с искусственной и чрезвычайно высокой взаимозависимостью в рамках различных струтур СССР.  Более того, верховенство СССР ассоциируется с индустриализацией, вытеснившей традиционную и кочевую жизнь во многих частях региона, перекос их этнического состава из-за сталинского «государственного размежевания», характеризующегося значительной национальной миграцией и перемещением населения, «русификацией», а также подавлением локальных языков и культур.

После объявления независимости в 1991 году, в странах Центральной Азии вновь разгорелись территориальные, политические и этнические конфликты, подавляемые во времена советской власти. Примерами таких конфликтов стали гражданская война в Таджикистане 1991 — 1997 гг., беспорядки в Андижане/Узбекистан в 2005 году и революция 2010 года в Киргизии. Также, после того, как Советский Союз распался на отдельные государственные субъекты, которые, в первую очередь, сосредоточились на своём собственном развитии, возобновились споры по поводу водных ресурсов. Наиболее известными примерами стали разногласия вокруг Аральского моря, расположенного в Казахстане и Узбекистане, а также проект Рогунской гидроэлектростанции в Таджикистане, спровоцировавший противодействие соседнего Узбекистана и, в меньшей степени, Казахстана. После недавнего «регионалистского переворота» многие увидели шанс на установление мира в регионе. В качестве отправной точки после многих лет отсутствия какого-либо взаимодействия, а также после региональной дезинтеграции постсоветского периода, можно вспомнить, по меньшей мере, о положительном опыте технического и экономического сотрудничества во время советского периода.

Сегодня советское прошлое зачастую воспринимается негативно, всё внимание сосредотачивается на отсутствии свобод и подавлении местного населения.  Однако, столкнувшись с экономическими и социальными ограничениями глобализированной экономики, жители Центральной Азии испытывают ностальгическое стремление вернуть некоторые аспекты советской жизни — такие, как стабильность, качество межчеловеческих отношений и социальную защищённость. Также они хотят испытывать чувство гордости, которое резко контрастирует с экономическим и политическим спадом в экономике стран после обретения ими независимости, которая определяла жизнь этих государств на протяжении последних 25 лет.

Несомненно, тему советского прошлого стран Центральной Азии нельзя рассматривать в отрыве от роли России в регионе, которую она играла тогда и играет сейчас. Советское прошлое — это важный аспект интеграционных амбиций России по отношению к Евразии, удовлетворить которые она пытается с помощью создания Евразийского экономического союза (ЕАЭС). С точки зрения России, подобная ностальгия, вероятно, является полезным инструментом для продвижения такого рода интеграции. Это означает, что центральноазиатским государствам следует осознавать возможность манипуляций с коллективной памятью, а также подумать о том, как воспринимать и отражать советский период своей национальной истории.  Осознанная культура памяти также поспособствовала бы пересмотру их отношений с Россией, но этому процессу всё ещё мешает неустоявшийся взгляд на прошлое.

Изучение советского периода и проблем ностальгии зачастую рассматривается как ориентированность на прошлое, не создающая новых стимулов для будущего. Ностальгия пожилых людей по прошлому понятна, но она редко оказывается конструктивной. Тем не менее, поскольку в Центральной Азии до сих пор существует много проблем, связанных с вопросами идентичности, политической ориентацией, отношениями с соседями и, в частности с Россией, примирение стран данного региона со своим прошлым представляется крайне важным для того, чтобы они получили возможность сами создавать свое будущее.

Автор статьи для блога SEnECA: д-р Сюзанн Хайнеке, CIFE

Высокие темпы реформ в секторе образования в туркменистане

Posted on

Все знакомы с расхожим утверждением о том, что «Молодежь – наше будущее», но если продолжить это высказывание, то продолжение звучало бы примерно так: «а хорошо образованная молодежь – это одно из необходимых условий, чтобы это будущее было процветающим, благополучным и созидательным». Возможно, именно эта убежденность и стала основой коренных реформ в секторе образования, которые произошли в Туркменистане за последнее десятилетие.

В наследство от Советского Союза Туркменистану досталась слаженная система подготовки кадров, давшая миру выдающихся ученных и деятелей культуры. Существовала государственная система, гарантировавшая обязательное среднее образование и равный доступ к бесплатному высшему образованию как в учебных заведениях Туркменистана, так и в ВУЗах других республик.

Реформы, проводимые в секторе образования в период после развала СССР и до 2008 года, негативно отразились на качестве подготовки кадров и, как казалось, далеко и надолго отбросили возможность перехода на международную систему образования. Время обучения в средней школе сократилось до 9 лет, количество студентов в вузах было сокращено почти на 75 процентов, с 1995 года закрыты все заочные и вечерние отделения, а с мая 2001 года в Туркмении признаны недействительными дипломы этих отделений, полученные за пределами страны. С 2002 г. было отменено бесплатное высшее образование. Упразднен был также ряд специальных учебных заведений типа СПТУ и техникумов, В 1993 году была упразднена Академия наук и ряд научно-исследовательских институтов.

Однако, осознавая, что в современных условиях успешное развитие любого государства в системе мировой экономики в целом определяется, прежде всего, степенью развития образования и науки, где важным фактором является эффективное формирование и реализация интеллектуального потенциала общества, с 2008 года Туркменистан предпринимает последовательные усилия в модернизации и укреплении системы образования. Было возвращено 10-ти летнее среднее образование что дало возможность молодому поколению получить образование не только в нашей стране, но и за рубежом. Но прогрессивные реформы продвинулись и дальше: так, согласно указу главы государства «О совершенствовании системы образования в Туркменистане» с 2013 года был осуществлен переход на 12 летнее школьное образование.

Вслед за совершенствованием дошкольного и школьного образования, Правительство Туркменистана уделяет значительное внимание уделяет реформам в сфере высшего и среднего профессионального образования. Так, за последние годы состоялись открытия комплекса зданий Международного университета нефти и газа (1), Международного университета гуманитарных наук и развития (2), Военно-морского института Министерства обороны страны (3), Ашхабадского педагогического училища имени Амана Кекилова (4).

В 2015 году студентами стали более 15 тысяч юношей и девушек. По сравнению с 2014 годом прием был увеличен на 896 студенческих мест. В этом же году число средне-профессиональных учебных заведений увеличилось по сравнению 2011 годом на 56%. В настоящее время возможность получить высшее профессиональное образование молодежи предоставляют 24 вуза страны. Новаторским и перспективным подходом стало внедрение ускоренного/интенсивного курса изучения иностранных языков на первом году обучения в некоторых ВУЗах Туркменистана, что дало возможность приглашения ведущих мировых экспертов для чтения тематических курсов лекций, освещающих актуальность изучаемых вопросов в контексте региональной и глобальной повестки.

Хорошей традицией становится проведение в Международном гуманитарном университете «языковых дней» приуроченных ко Дню Европы. Цель этого формата – увеличить интерес туркменских студентов к изучению немецкого, греческого, литовского, словацкого, французского, румынского, испанского, итальянского языков. Наряду с туркменскими преподавателями ознакомительные занятия ведут зарубежные специалисты – носители названных языков. Мини-презентации в рамках этих занятий знакомят слушателей с историей, культурой, традициями стран изучаемых языков. Соорганизаторами программы «Европейской недели» в вузах Туркменистана выступают дипмиссии стран Европы.

Международное конструктивное сотрудничество нашей страны способствовало тому, что ежегодно расширяется география зарубежных учебных заведений, куда направляются за знаниями туркменская молодежь, обучение которой осуществляется на основе достигнутых межправительственных соглашений. За эти годы тысячи туркменских юношей и девушек стали обладателями студенческих билетов престижных вузов России, Беларуси, Китая, Малайзии, Азербайджана, Румынии, Турции, Хорватии и других зарубежных государств. В рамках таких международных образовательных программ, как «ТЕМПУС-ТАСИС» и др. осуществляется межвузовский обмен студентами и преподавателями. Ведется совместная работа с действующими на территории Туркменистана международными организациями UNICEF, UNFPA, UNDP, UNESCO. Расширяется сотрудничество с программами Эрзамус-Мундус, FLEX США, IREX, TEA и др.

Таким образом, темпы и вектор преобразований, заданный в последние годы в научно-образовательной сфере, открывает новые возможности для дальнейшего всестороннего развития, а также дает надежду на процветающие, благополучное и созидательное будущее…

Автор сообщения в блоге SEnECA: гульжамал нурмухамедова, Ynanch-Vepa